Романы «Жизнь Арсеньева» (1933) и «Другие берега» (1954) разделены немалой исторической дистанцией и по времени создания, и по тому материалу русской жизни, к которому они обращены: 80-е гг. XIX в. в произведении Бунина; период «с первых годов века по май 1940 года» у Набокова. Но они сближаются в целостном осмыслении исторических судеб России в ХХ в., которое обогащено драматичным эмигрантским мироощущением каждого из авторов. «Жизнь Арсеньева» и «Другие берега» – это и «романы о художнике», содержащие напряженную рефлексию о генезисе творческого дарования, таинственных стихиях красоты и воображения.
Стержнем романного мышления Бунина и Набокова становится новое, по сравнению с классической традицией, восприятие «биографии» героя – в аспекте не только социально-психологическом, но прежде всего онтологическом[2]. Герои-рассказчики двух романов обостренно ощущают сопряженность их жизненного пути с иррациональными началами бытия, силами родовой памяти и наследственности. Герой Бунина, вглядываясь в тайну младенческих лет, прозревает беспредельность своего внутреннего «я», онтологически не имеющего «чувства своего начала и конца». Позднее, уже как художник, герой с новой силой осознает свое бессилие в рационалистическом понимании того, «с чего надо начать писать свою жизнь», невозможность создания линейной, исторически мотивированной биографии: «Я родился во вселенной, в бесконечности времени и пространства», с верой «в любовную благость Божьего веления» (237)[3]. Основой его первых детских впечатлений становится интуитивно угадываемое, питаемое силами Прапамяти знание о мире, будь то глубоко прочувствованная «томящая красота» природного мироздания или вид острожника, чью «жуткую душу» с одного взгляда «угадал» Арсеньев. От ощущения героем глубин Прапамяти, восприятия жизни как радостного «соучастия» в родовом «пути» в романе начинается постепенное расширение сферы изображения – усадебного быта, природного мироздания, загадок национального бытия.
Онтологический ракурс «биографического» повествования задан и начиная с первых глав «Других берегов». Символичный образ «колыбели, качающейся над бездной», ощущение жизни «между двумя идеально черными вечностями» настраивают героя на раздумья о непостижимых законах времени, гранях бытия и небытия, побуждают «высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни». Как и у Бунина, с полнотой «вещественности» изображаются Набоковым импрессионистические зарисовки детских впечатлений от яркости и многоцветия мира, которые вели к «пробуждению самосознания», погружению «в сущий рай осязательных и зрительных откровений». Исторически подробнее, чем в «Жизни Арсеньева» в романе Набокова запечатлены родовые корни автобиографического героя, хотя такого, как у Бунина, углубления в мистическую сферу Прапамяти здесь не происходит.
Центральной в романах Бунина и Набокова становится художественная категория памяти, предопределяющая ассоциативность повествовательной структуры, синтезированный характер хронотопа, основанного на взаимопроникновении далеких пространственно-временных пластов, когда на суждения юного героя органично «накладываются» взгляды зрелого повествователя. Проникновенно звучащее «а вот еще помню», с которого в двух романах зачастую начинается новый повествовательный фрагмент, обуславливает лейтмотивную композицию, «технику» монтажных переходов, циклически передающую «развитие и повторение тайных тем в явной судьбе» (133)[4]. Смысл названия созданного вдали от России набоковского романа полностью созвучен художественной сверхзадаче бунинской книги: «Описание реальности, лежащей «по ту сторону» забвения, смерти или сна, на «других берегах»»[5]. Но если Бунин «целиком доверяется памяти как некоему удивительному и непостижимому чу
ду»[6], то для Набокова в большей степени характерен аналитизм в рассмотрении свойств памяти-Мнемозины, которой даровано «заклинать и оживлять прошлое» и которой, по убеждению автора, необходимо «дать закон». У Набокова персонифицированный образ Мнемозины многолик и психологически сложен: она явлена то «привередничающей», то мудрой или, наоборот, плутающей и растерянно останавливающейся в тумане», то принимающей обличие кого-то из персонажей: «Рука Мнемозины, теперь в нитяной перчатке буфетчика Алексея…» (187).
У Бунина и Набокова на место линейной сюжетной динамики выдвигаются ассоциативные механизмы памяти. Единичные интимные воспоминания подчас вбирают в свою орбиту прозрения о природном космосе, стихиях исторической жизни. Так, воспоминания Арсеньева о детской влюбленности в Лизу Бибикову неотторжимы от любви «к нашему быту, с которым так тесно связана была когда-то вся русская поэзия» (128), а отложившиеся в позднейшей памяти эпизоды драматичных взаимоотношений с Ликой пронизаны интуициями о таинственных циклах бытия природного мироздания, соотнесенных с масштабом человеческой судьбы. В романе же Набокова проблески любовного переживания в юношеских встречах героя с «дочкой кучера» Поленькой, с Тамарой, Колетт ассоциируются в осмыслении зрелого повествователя с близкими во времени историческими сдвигами в русской жизни и непроизвольно соединяются в памяти с нюансами чувственных впечатлений: «Эти листья смешиваются у меня в памяти с кожей ее башмаков и перчаток» (222).
С весомостью категории памяти связана и символическая глубина финалов двух произведений. В «Жизни Арсеньева» это обостренная в сновидческой стихии память героя о далекой любви, «прелести увядшей красоты»: в радостном торжестве жизненных сил заключено напоминание о неизбывном трагизме, краткости земного существования. Близкое по звучанию к притче завершение романа Набокова знаменует устремленность к собиранию – на «других берегах» личностного бытия – целостного «узора» из далеких, давно разъединенных «осколков» родовой памяти, что осознается как восстановление потаенной гармонии всего сущего, ибо «однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда» (302).
В ценностном строе памяти героев бунинского и набоковского романов сквозным оказывается противопоставление лада устойчивого детского, семейного быта и разрушительной силы войн и революций ХХ в. У Бунина изображение этого второго плана углублено в подтекст, находясь далеко за рамками сюжетного действия, у Набокова же картина исторической эпохи доведена к концу романа до образа гитлеровской Германии, порабощенной «вездесущим портретом фюрера».
В «Жизни Арсеньева» изображение дворянского усадебного быта пронизано веянием грядущей катастрофы, что придает повествованию эмоциональную многоплановость, соединяя юношескую восторженность героя со взглядом прошедшего через последующие «окаянные дни» повествователя: «Дух этой среды, романтизированный моим воображением, казался мне тем прекраснее, что навеки исчезал на моих глазах» (128). Память становится для Арсеньева духовным испытанием, образуя область пересечения антиномичных граней мироощущения, «начал» и «концов» пути, пройденного как героем, так и всей Россией: «И была в эти легендарные времена, в этой навсегда погибшей России весна…» (149).
В сознании героя «Других берегов» знакомые по детским годам предметно-бытовые детали сращены с трагедийным переживанием близких потрясений: и «тайничок с материнскими драгоценностями», к которому «швейцар Устин лично повел… восставший народ в ноябре 1917 года»; и «навесный выступ», откуда герою суждено будет увидеть «начальные дни революции» (180-182)… Как и у Бунина, важнейшие внутренние переживания автобиографического героя приобретают объемную перспективу благодаря скрытой «рифмовке» лейтмотивов, развитие которых подчинено «чистому ритму Мнемозины». Так, повторяющееся воспоминание о гибели отца «той ночью 1922-ого года» дважды накладывается трагедийным контрастом на сцены благополучной домашней жизни, изображенные в первой и девятой главах.
Нелинейный характер романного времени в «Жизни Арсеньева» и «Других берегах» обусловлен сквозными антиципациями – опережающим предвидением дальнейших «узоров» судьбы, заложенным в описании событий настоящего; проекцией раннего периода жизни повествователя на последующую эмигрантскую участь. В романе Бунина такое сращение временных планов происходит в ряде эпизодов, рисующих странствия юного Арсеньева по России, ко
торые исподволь предвосхищают «целые годы скитаний, бездомности»: «Впоследствии, без конца скитаясь по свету, много пережил я подобных часов одинокого спокойствия…» (182). А проходной эпизод встречи с «гусаром» на вокзале в Орле получает неожиданное развитие во вставном повествовании из эмигрантского времени – «когда целая жизнь прошла с тех пор» (186). Сопряжение далеких «концов» жизненного пути, дискретность композиционного рисунка, сводящего воедино мимолетное интуитивное предчувствие и глубокое осмысление прожитого, способствуют лирической субъективации повествования[7].
Подобного рода антиципации проходят и через произведение Набокова. Так, уже в первой главе, отмечая раннюю, «поистине гениальную восприимчивость» к впечатлениям от окружающего мира, свойственную герою и многим сверстникам его круга, автор прозревает в этом даре судьбы предвестие ее дальнейших перипетий, «точно судьба в предвидении катастрофы… пыталась возместить будущую потерю…» (140). А пережитое в пору любовных странствий героя и Тамары по Петербургу «чувство бездомности» высветит еще одну тайную «рифмовку» в жизненном пути рассказчика: «Тут начинается тема бездомности – глухое предисловие к позднейшим, значительно более суровым блужданиям…» (261).
Непостижимые стихии бытия и человеческой души, иррациональные веления исторической судьбы оказываются центральным предметом изображения в романах Бунина и Набокова, которые близки по типу авторской эмоциональности, окрашенной ностальгическим чувством. У Бунина это переживание скрыто в подтексте произведения и заряжает его лирической энергией, а в романе Набокова оно эксплицировано и насыщено онтологическим смыслом. Еще детская грусть по России во время заграничных отъездов предстает в «Других берегах» как точная антиципация последующих переживаний, «пронзительная репетиция ностальгии»; бытийный же смысл горечи от потерянной Родины осознается автором как «гипертрофия тоски по утраченному детству» (170).
В архитектонике «автобиографических» романов Бунина и Набокова существенную роль играет сопряжение единичных юношеских впечатлений героев, частных эпизодов – с бытийными прозрениями, эпохальными проблемами национального бытия. В «Жизни Арсеньева» через глубоко воспринятый эпизод гибели Сеньки к герою приходит первый опыт интуитивного постижения тайны существования Бога, бессмертия и смерти, «вещественность» которой он с остротой почувствовал. И у набоковского героя во внешне неприметном эпизоде трудного засыпания неожиданно «вещественно» раскрывается предстояние человека концу своего земного пути: «Смерть и есть вот эта совершенно черная чернота…» (195).
Разноплановая сфера автобиографизма в каждом из романов вбирает в себя широкую национально-историческую проблематику, заветные авторские размышления о сущности национального сознания, проступающей в пору катастрофических испытаний.
В изображении многогранных характеров персонажей бунинского романа – будь то «беспечный, как птица небесная, отец», мать, с ее внутренним «высоким напряжением», Баскаков или Ростовцев, с его имеющей сильные и слабые стороны национальной «гордостью», – «поле отроческих наблюдений» Арсеньева расширяется до познания специфики национальной ментальности и исторического пути России. Эти наблюдения предстают в призме позднейшего опыта повествователя, вглядывающегося в далекие предвестья уже свершившегося апокалипсиса. Антиномичный дух авторской мысли ведет к тонкому различению в исконной русской «жажде отрешения от жизни» подлинной высоты, выразившейся в литературе, в ее «изумительной изобразительности», – и «страсти ко всяческому самоистреблению», заключающей ключ к пониманию надысторической обусловленности последующей трагедии.
На пересечении субъективно-личностного и исторически значимого строятся многие сюжетообразующие эпизоды в романе Набокова. При этом, как было отмечено, если бунинским Арсеньевым главным образом руководит спонтанный порыв, то «герои Набокова, наоборот, находят в своей судьбе совпадения, которые имеют свою логику и складываются в точный продуманный узор»[8]. А потому там, где у Бунина господствует лирическая интонация, предопределяющая непроизвольные повороты в сюжетном движении, там у Набокова прочерчивается выверенная «симметрия», подчас некая намеренная «литературность» в скрещении судеб главных и эпизодических персонажей и связанных с ними как частных, так и исторически решающих событий. Неслучайно, давая высокую оцен
Сочинение опубликовано: 19.02.2011 понравилось сочинение, краткое содержание, характеристика персонажа жми Ctrl+D сохрани, скопируй в закладки или вступай в группу чтобы не потерять!
"Автобиографический" роман в творчестве И.Бунина и В.Набокова ("Жизнь Арсеньева" и "Другие берега")
© 2018